Кровавая барыня: история Салтычихи — самой жестокой женщины царской России

image image Кроме десятков орденов и медалей, почетный чекист был награжден и почетным оружием — маузером, но расстреливать предпочитал из вальтера — тот меньше нагревался. Казнью Мейерхольда он хвастался, это был любимый персонаж его «послужного» списка. Писатель Исаак Бабель, журналист Михаил Кольцов, военачальники Тухачевский, Якир, Уборевич и сотни других жертв были расстреляны им и сожжены под его наблюдением в крематории Донского кладбища, который располагался в бывшей кладбищенской церкви преподобного Серафима Саровского. Там работали мощные печи немецкой фирмы «J.A. Topf und Söhne» — печи этой же фабрики потом сжигали людей в Освенциме и Бухенвальде. Прах казненых ссыпался в общую яму, на месте которой на Донском кладбище позже появилась могила «невостребованных прахов» — Общая могила № 1.

Биография

Родилась Дарья Николаевна Салтыкова в марте 1730 года в семье столбового дворянина Николая Автономовича Иванова и Анны Ивановны Давыдовой. В её роду были вельможи со звучными фамилиями – Давыдовы, Мусины-Пушкины, Строгановы и Толстые.

Помещица Дарья Салтыкова

Жила юная Дарья Салтыкова в роскоши: её дед – Автоном Иванов – в своё время верой и правдой служил Петру Первому и скопил потомкам огромное наследство. Даша росла на радость родителям умницей и красавицей, выделяясь среди прочих чрезвычайной набожностью.

Личная жизнь

Замуж красавица вышла за знатного жениха: ротмистр лейб-гвардии Конного полка Глеб Алексеевич Салтыков принадлежал к ещё более знатному роду, чем род Ивановых. Жизнь у молодых супругов сложилась вполне благополучно. Вскоре Дарья Салтыкова подарила мужу двоих сыновей – Фёдора и Николая. Как тогда было принято, мальчиков тут же записали в гвардейский полк.

Семья обитала в огромном городском доме в Москве, выстроенном возле Кузнецкого моста в районе Большой Лубянки. Позже на этом месте вырос доходный дом Торлецкого-Захарьина и другие здания, в которых сегодня размещается Федеральная служба безопасности России. Ещё одна огромная усадьба Красное, в которой часто бывала семья, размещалась на берегу речки Пахра.

Помещица Салтычиха

Позже свидетели по делу Салтычихи рассказали следователям, что молодая помещица при жизни супруга хотя и была строгой, но в рукоприкладстве замечена не была. Всё резко изменилось, когда Дарья Салтыкова стала вдовой.

Преступления

Как оказалось, за семь лет жестокая вдова погубила более ста крепостных. Называют цифру 139 человек, но в точности установить количество загубленных Салтычихой так и не удалось.

Главным поводом к наказанию крепостных крестьян для Дарьи Салтыковой были плохо вымытые полы или недобросовестная, на взгляд барыни, стирка. Поэтому от жестокости помещицы чаще всего страдали женщины и девушки. Разъярённая Салтычиха сначала набрасывалась на провинившихся с кулаками или бросала в них попавшиеся ей под руку предметы, но вскоре Салтыковой этого оказалось недостаточно: несчастных женщин по приказанию барыни пороли, нередко до смерти, гайдуки и конюхи.

Салтычиха погубила свыше 100 человек

Большинство убийств Дарья Салтыкова совершила в поместье Троицком, что в Подмосковье.

Однажды от руки полусумасшедшей барыни едва не погиб дед знаменитого поэта Фёдора Тютчева – дворянин и землемер Николай Тютчев. Как оказалось, у Николая с Дарьей был длительный роман, но любовные отношения не увенчались браком. По какой-то причине молодой человек решил позвать под венец не богатую помещицу, а скромную женщину. Рассвирепевшая Салтычиха за это едва не свела неверного любовника со свету вместе с молодой женой, устроив на него покушение, избежать которого удалось случайно.

Николай Тютчев и его жена Пелагея

Первые жалобы пострадавших крестьян или родственников убитых крепостных результата не дали: влиятельные родственники полусумасшедшей барыни неизменно заступались за неё. Более того, задабривая должностных лиц щедрыми взятками, Салтычиха не только избегала наказания, но и узнавала имена жалобщиков, наказывая их с неимоверной жестокостью. Поэтому длительное время преступления помещицы оставались безнаказанными, а её жестокость становилась всё более изощрённой.

Дарья Салтыкова

Прервать цепь злодеяний высокопоставленной садистки удалось двум крестьянам: Ермолай Ильин и Савелий Мартынов в 1762 году сумели пробиться к молодой императрице Екатерине II, которая только вступила в права престолонаследования. Царица жалобу рассмотрела и приказала провести честное расследование.

Узнав истинное положение вещей, Екатерина Великая устроила показательный процесс. Так как Салтычиха принадлежала к дворянскому роду, дело ознаменовало новую эпоху законности. Московская юстиц-коллегия проводила расследование шесть лет. Следствие было поручено безродному чиновнику Степану Волкову и его помощнику – надворному советнику князю Дмитрию Цицианову. Когда следователи изучили счетные книги помещицы, они смогли установить круг чиновников, которых Салтычиха подкупила. Проанализировав записи в книгах о движении крепостных крестьян, Волков и Цицианов определили, какие из них были проданы, а кто умер.

Екатерина II и Салтычиха

Некоторые убийства, жуткие подробности которых всплыли в ходе следствия, леденили кровь своей запредельной жестокостью. Например, Салтычиха, славившаяся недюжинной силой, собственными руками убивала крепостную Ларионову. Она вырвала ей все волосы на голове и заставила своих подельников выставить гроб с телом убитой молодой женщины на мороз. На её тело положили грудного ребёнка Ларионовой, который замёрз.

Пытки Салтычихи

Тщательно изучив архивы канцелярий московских губернатора, полицеймейстера и Сыскного приказа, следователи нашли более двадцати жалоб на помещицу, которые подали крепостные. Но имена их всех подкупленные чиновники сообщили Салтычихе, которая учинила над несчастными правдоискателями собственный суд.

Дарья Салтыкова

В 1768 году Салтычиха была приговорена к смертной казни: следователи сумели доказать 38 убийств. Но вскоре казнь заменили лишением дворянского звания и пожизненным заточением в тюрьму. В тексте приговора было указано именовать «сие чудовище мущиною».

Перед заключением в тюрьму Ивановского девичьего монастыря Салтычиха на один час была прикована к позорному столбу, установленному на Красной площади. При этом на неё повесили табличку с надписью «мучительница и душегубица».

Александра Урсуляк в роли Салтычихи

В феврале 2017 года соотечественники снова вспомнили о страшной помещице после выхода на экраны исторической ленты «Екатерина. Взлёт» режиссёра Дмитрия Иосифова, в котором роль Салтычихи досталась Александре Урсуляк.

Юлия Снигирь в роли Салтычихи | КП

Спустя год, в феврале 2018 года, на экраны вышел сериал «Кровавая барыня», в котором главную роль сыграла актриса Юлия Снигирь.

Смерть

Дарья Салтыкова содержалась в одиночной камере-землянке без окон: свет свечи она видела лишь тогда, когда ей приносили пищу. В тюрьме Салтычиха провела 33 года, первые 11 – в камере без света. Остальные годы её держали в камере с крошечным окошком, и на убийцу, как на редкое и страшное животное, пускали посмотреть народ. По некоторым свидетельствам, в заключении Салтычиха забеременела от охранника и родила ребёнка.

Могила Дарьи Салтыковой

Старое Донское кладбище в Москве

Был да сплыл, или Забытая смерть

От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».

Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь – не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.

Новые кладбища ничего вам не объяснят про жизнь и смерть, только собьют с толку, запугают и запутают. Ну их, пусть чавкают своими гранитно-бетонными челюстями за кольцевой автострадой, а мы с вами лучше отправимся в Земляной город, на Старое Донское кладбище, ибо, по-моему, во всем нашем красивом и таинственном городе нет места более красивого и более таинственного.

Старое Донское совсем не похоже на современных гигантов похоронной индустрии: там асфальт, а здесь засыпанные листьями дорожки; там пыльная трава, а здесь рябины и вербы; там бетонная плита с надписью «Наточка, доченька, на кого ты нас покинула», а здесь мраморный ангел с раскрытой книгой, и в книге сказано: «Блаженни плачущие, яко тии утешатся».

Только не забредите по ошибке на Новое Донское, расположенное рядом, за красной зубчатой стеной. Оно поманит вас луковками церкви, но это волк в овечьей шкуре – перелицованный Крематорий № 1. А у ворот вас улыбчиво встретит каменный Сергей Андреевич Муромцев, председатель Первой Государственной Думы. Не верьте этому счастливому принцу, который, как пчелка, впитал своей жизнью (1850–1910) весь мед недолгого российского европеизма и тихо почил до наступления неприятностей, должно быть, совершенно уверенный в победе русского парламентаризма и постепенном обрастании приятными соседями – приват-доцентами и присяжными поверенными. Увы – вокруг сплошь лауреаты сталинской премии, комбриги, аэронавты и заслуженные строители РСФСР. Пройдет время, и их надгробья со спутниками, рейсфедерами и звездами тоже станут исторической экзотикой. Но только не для моего поколения.

Нам с вами дальше, в другие ворота, увенчанные высокой колокольней. Москва, которую я люблю, похоронена там. Похоронена, но не мертва.

Впервые я почувствовал, что она жива, в ранней молодости, когда служил в тихом учреждении, расположенном неподалеку от Донского монастыря, и ходил с коллегами на древние могилки пить невкусное, но крепкое вино «Агдам». Мы сиживали на деревянной скамеечке, напротив пыльного барельефа с Сергием Радонежским, Пересветом и Ослябей (он все еще там, на стену восстановленного храма Христа Спасителя так и не вернулся), закусывали азербайджанскую цикуту сладкими монастырскими яблоками, и разговор непостижимым образом все выворачивал с последнего альбома группы «Спаркс» (или что мы там тогда слушали?) на Салтычиху и с джинсов «супер-райфл» на Чаадаева.

Петр Яковлевич покоился совсем неподалеку от заветной скамейки. Потомкам его могила сообщала о человеке, который в Риме был бы Брут, а в Афинах Периклес, один-единственный факт: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля» — и это наводило на размышления.

Что же до Салтычихи, то на ее надгробии время не сохранило ни единого слова и ни единой буквы. Она существовала на самом деле, московская помещица Дарья Николаевна Салтыкова, замучившая до смерти сто крепостных, – вот единственное, что подтверждала могила. Но чудовища не поддаются дефиниции, устройство их души темно и загадочно, и самый уместный памятник монстру – фигура умолчания в виде голого серого обелиска, напоминающего силуэтом загнанный в землю осиновый кол.

В пяти шагах от места упокоения русской современницы маркиза де Сада из земли произрастает диковинное каменное дерево в виде сучковатого креста – масонский знак в память поручика Баскакова, умершего в 1794 году. Никакой дополнительной информации, жаль.

Надписи и неуклюжие стихи на могилах – чтение увлекательное и совсем не монотонное. Это не что иное, как попытка материализовать и увековечить эмоцию, причем попытка небезуспешная – скорбящих давно уж нет, а их скорбь вот она:

(Покоится здесь юноша раб божий Николай.

От мира и забот его призвал Бог в рай».

(От безутешных родителей почетному гражданину отроку Николаю Грачеву.)

Или совсем нескладно, но еще пронзительней:

«Покойся милый прах в земных недрах,

А душа пари в лазурных небесах

Но я остаюсь здесь по тебе в слезах».

(Уже не прочесть, от кого кому.)

Но любимая моя эпитафия, украшающая надгробье княжны Шаховской, не трогательна, а мстительна: «Скончалась от операции доктора Снегирева».

Где вы, доктор Снегирев? Сохранилась ваша-то могилка? Ох, вряд ли. А тут, на Старом Донском, вас до сих пор поминают, пусть и недобрым словом.

Двадцать лет назад, когда я приходил сюда чуть не каждый день, мало кто заглядывал на это заросшее, полузабытое кладбище. Разве что гурманы москвоведения приведут гостей столицы, чтобы попотчевать их главной кладбищенской достопримечательностью – черным бронзовым Христом, вытянувшимся в полный рост в нише монастырской стены. У ног Спасителя уже тогда не переводились свежие цветы, а меня этот во всех отношениях замечательный памятник русского модерна совсем не трогал – очень уж изящен и бонтонен.

Грешен – не люблю достопримечательностей. Очевидно, оттого, что они слишком отполированы взглядами, про них и так всё известно, в них нет тайны. На указателях Донского могильника можно найти некоторое количество известных имен: историк Ключевский, поэт Майков, архитектор Бове, казак Иловайский 12-ый, но абсолютное большинство здешних покойников ничем себя не прославили. Славных да громких в ту пору хоронили в Петербурге, а здесь Москва, провинция. Пышность отдельных надгробий не должна вас обманывать – это свидетельство богатства, но не жизненного успеха. Бог весть сколько неудавшихся карьер и ненасытившихся честолюбий похоронено на Старом Донском. Глядишь на все эти облупившиеся гербы да полустершиеся титулы и вспоминаешь датского короля Эрика Достопамятного, от которого осталось лишь звучное прозвище, а почему современники считали его таким уж достопамятным, история как-то не запомнила.

Мои избранники никому кроме меня не нужны. Их имена не гремели, пока они жили, а когда умерли, то кроме камня на могиле в этом мире ничего от них не осталось. Девица Екатерина Безсонова 72 лет от роду, скончавшаяся 1823 года пополунощи в 8-ом часу, и статский советник Гавриил Степанович Карнович, отлично-добродетельно истинно по-христиански всегда живший, завораживают меня загадкой своей исчезнувшей жизни. Лаконичнее всего это ощущение выражено в хайку Игоря Бурдонова «Малоизвестный факт»:

Все они умерли —

Люди, жившие в Российском государстве

В августе 1864 года.

Они и в самом деле все умерли – говевшие, делавшие визиты, читавшие «Московские губернские ведомости» и ругавшие коварного Дизраэли. Но на Старом Донском кладбище меня охватывает острое, а стало быть, безошибочное чувство, что они где-то рядом, до них можно дотянуться, просто я не знаю, как поймать ускользнувшее время, как зацепить тайну за краешек.

Он, этот краешек, совсем близко – кажется, еще чуть-чуть и ухватишь. Близок локоть…

И я сочиняю романы про XIX век, стараясь вложить в них самое главное – ощущение тайны и ускользания времени. Я заселяю свою выдуманную Россию персонажами, имена и фамилии которых нередко заимствованы с донских надгробий. Сам не знаю, чего я этим добиваюсь – то ли вытащить из могил тех, кого больше нет, то ли самому прокрасться в их жизнь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Акунин Борис (Чхартишвили Григорий)

Старое Донское кладбище

Б.Акунин

Старое Донское кладбище

Не знаю ничего страшнее и безобразнее действующих московских кладбищ. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».

Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь — не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.

Новые кладбища ничего вам не объяснят про жизнь и смерть, только собьют с толку, запугают и запутают. Ну их, пусть чавкают своими гранитно-бетонными челюстями за кольцевой автострадой, а мы с вами лучше отправимся в Земляной город, на Старое Донское кладбище, ибо, по-моему, во всем нашем красивом и таинственном городе нет места более красивого и более таинственного.

Старое Донское совсем не похоже на современных гигантов похоронной индустрии: там асфальт, а здесь засыпанные листьями дорожки; там пыльная трава, а здесь рябины и вербы; там бетонная плита с надписью «Наточка, доченька, на кого ты нас покинула», а здесь мраморный ангел с раскрытой книгой, и в книге сказано: «Блаженни плачущие, яко тии утешатся» .

Только не забредите по ошибке на Новое Донское, расположенное рядом, за красной зубчатой стеной. Оно поманит вас луковками церкви, но это волк в овечьей шкуре — перелицованный Крематорий № 1. А у ворот вас улыбчиво встретит каменный Сергей Андреевич Муромцев, председатель Первой Государственной Думы. Не верьте этому счастливому принцу, который, как пчелка, впитал своей жизнью (1850 — 1910) весь мед недолгого российского европеизма и тихо почил до наступления неприятностей, должно быть, совершенно уверенный в победе русского парламентаризма и постепенном обрастании приятными соседями — приват-доцентами и присяжными поверенными. Увы — вокруг сплошь лауреаты сталинской премии, комбриги, аэронавты и заслуженные артисты РСФСР. Пройдет время, и их надгробья со спутниками, рейхсфедерами и звездами тоже станут исторической экзотикой. Но только не для моего поколения.

Нам с вами дальше, в другие ворота, увенчанные высокой колокольней. Москва, которую я люблю, похоронена там. Похоронена, но не мертва.

Впервые я почувствовал, что она жива, в ранней молодости, когда служил в тихом учреждении, расположенном неподалеку от Донского монастыря, и ходил с коллегами на древние могилки пить невкусное, но крепкое вино «Агдам». Мы сиживали на деревянной скамеечке, напротив пыльного барельефа с Сергием Радонежским, Пересветом и Ослябей (он все еще там, хотя, кажется, скоро вернется на стену Христа Спасителя), закусывали азербайджанскую цикуту сладкими монастырскими яблоками, и разговор непостижимым образом все выворачивал с последнего альбома группы «Спаркс» на Салтычиху и с джинсов «супер-райфл» на Чаадаева.

Петр Яковлевич покоился совсем неподалеку от заветной скамейки. Потомкам его могила сообщала о том, кто в Риме был бы Брут, а в Афинах Периклес, один-единственный факт: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля» — и это наводило на размышления.

Что же до Салтычихи, то на ее надгробии время не сохранило ни единого слова и ни единой буквы. Она существовала на самом деле, подольская помещица Дарья Николаевна Салтыкова, замучившая до смерти сто крепостных, — вот единственное, что подтверждала могила. Но чудовища не поддаются дефиниции, устройство их души темно и загадочно, и самый уместный памятник монстру фигура умолчания в виде голого серого обелиска, напоминающего силуэтом загнанный в землю осиновый кол.

1 год назад 12 ответов:

Наверное, одна из самых жестоких и кровавых женщин в истории, и не только в истории Российской — Салтычиха (Салтыкова Дарья Николаевна, в девичестве Иванова) похоронена в пределах своего семейного некрополя, на старом кладбище в Донском монастыре.

Официально могила Салтычихи выглядит как каменный кол на постаменте, с едва проглядывающими надписями «..Салтыкова..» «..салтычиха» «..убийца»

Однако старожилы передают из поколение в поколение иную информацию. На самом деле останки этого зверя в человеческой плоти лежат немного ниже этого памятника, а именно в одном из этих каменных гробов — в левом.

Недавно на каменном колу памятника появилась цепь, на которой висят 138 нательных крестиков, по числу невинно загубленных ею душ…

У вас тоже возник резонный вопрос «почему эту убийцу похоронили на территории монастыря?» Это все потому что Екатерина II долго выбирала наказание для нее, четырежды переписывая приговор. Слишком велика была дилемма между справедливым наказанием и гуманностью. Именно поэтому Салтычиху не казнили, а заточили в яму, где она просидела 11 лет. Умерла она в 71 год. Родственных связей её лишать не стали и после смерти положили рядом со своим дворянским родом.

Арест помещицы садистки Дарьи Салтыковой для екатерининского века был событием из ряда вон выходящим. Судили барыню за замученных крестьян и преступлений было так много, что добрая императрица матушка была вынуждена подписать приговор о пожизненном тюремном заключении Салтычихи в одиночной камере. Преступницу лишили дворянства и впредь велели именовать Дарьей Николаевой дочерью, не упоминая фамилии отца, или покойного супруга. Дело было столь неординарным, что наказание осужденной поручили церкви (этот орган власти нередко брал на себя решение спорных дел) и она была отправлена в Иоанно-Предтеченский женский монастырь. После 30-ти лет одиночной камеры Дарья скончалась. Однако, родня не отреклись от убийцы и не забыла ее. После смерти тело Дарьи было погребено на территории Донского монастыря, где хоронили знать. Покоится злодейка в одном из этих каменных саркофагов, а во втором лежит ее сын:

Оцените статью
Рейтинг автора
4,8
Материал подготовил
Максим Коновалов
Наш эксперт
Написано статей
127
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий